Из текста К. Фрумкина «Жить – тяжело: Экзистенциальная герменевтика феномена жизни».
В человеческой цивилизации тяжесть жизни проявляется, прежде всего, как тяжесть труда. Труд есть разновидность «борьбы за жизнь» и как таковой труд есть соприкосновение живого существа с зоной материи, понижено приспособленной для жизни.
Классовые битвы на ранних фазах индустриализации именно потому были так жестоки, что тот труд был невыносим ни за какую зарплату. Марксизм не знал или, может быть, скорее не решался сформулировать секрет собственного успеха, который заключался в том, что труд надо было определить не только как «затраты физической энергии», и не только как преобразование матери, но и как страдание, и именно в перенесении страдания в процессе труда и состоит суть «эксплуатации» — а вовсе не в отчуждении произведенной стоимости, что само по себе, если и обидно, то может быть переносимо. Успех революционных призывов происходит от того чувства облегчения, которое испытывает всякий трудящийся, когда можно прервать цепь борьбы за существование и прекратить повседневный труд.
Стремление избежать тяжести труда,убежать от нее управляет всем развитием человеческой, и особенно западной цивилизации, причем это отражается не только на сфере труда — труд становится всё более гигиеничным и физически легким – но и на сфере образования, где идут множество экспериментов, пытающих сделать обучение детей менее напряженным, менее тяжелым, менее мучительным, более легким и естественным — и как выясняется, на этом пути развитые страны могут жертвовать даже качеством высшего образования. Как пишет Герберт Уэллс в своем, написанном в начале 1920-х годов утопическом романе «Люди как боги», «Экономический хаос мира, подобного нашему, означает необходимость бесконечного и тяжкого труда – причем труда настолько неприятного, что всякий не совсем бесхарактерный человек старается, насколько возможно, избавиться от него и требует для себя исключения, ссылаясь на благородство происхождения, заслуги или богатство». Утопия — это мир без тяжкого труда.
Представление о концентрических «телесных» оболочках и их границах, между прочим, проливает свет на проблему социального неравенства. Есть важнейшее социальное различие, фундирующее все остальные: люди делятся на тех, кто «спрятан» от внешнего мира внутри коллективного тела человечества, и тех, кто находится на границах этого коллективного тела, взаимодействуя с реалиями, находящимися за его пределами, то есть с «природой».
Верхнюю половину всякого общества составляют те, для кого предметом труда являются другие люди, те, для кого труд зачастую сводится к коммуникации с людьми. Им противостоят те, кто взаимодействует не с людьми, а с вещами, с неживой материей, с растениями и животными – со всем, что не относится к человечеству как таковому. «Пограничный» труд, предметом которого является внечеловеческая природа всегда представляется как более тяжелый – причем, порою невыносимо тяжелый. Чем дальше предмет труда от человека — тем труд тяжелее, труднее всего работать с необработанной неживой материей, быть шахтером или землекопом. Проблематика социальных лифтов особенно остра и драматична именно тогда, когда речь идет о попытке бегства с границы человечества – то есть, из сферы работы с вещами и природными объектами к труду с людьми и информацией.
Как свидетельствуют социологи, именно после того, как в развитых странах физический труд перестал быть доминирующей формой труда, возник феномен «трудоголизма». Постиндустриальному обществу удалось снизить тяжесть труда ниже некоего порогового уровня, после чего исчезла необходимость избегать труда во чтобы то ни стало. Но феномен постиндустриального трудоголизма показывает нам, что труд может быть увлекательным и даже захватывающим, как правило, только тогда, когда это труд «интрасоциальный» («внутриобщественный») — то есть охватывающий реалии внутри сообщества людей, и не заставляющий работать на его границах, взаимодействовать с нечеловеческими реалиями внешней природы.