Религия в «лагере социализма»

«Научный атеизм» был навязан русской революции страдающими синдромом АГМ в острой форме Лениным и Троцким, хотя на самом деле большинству русских революционеров столь жесткое, радикальное и последовательное богоборчество свойственно не было. Если бы не искусственная, привнесенная сверху атеизация, то революционные процессы несомненно привели бы к возникновению «революционной церкви» с многочисленной «революционной паствой», опирающейся на некий российский вариант «теологии освобождения», чье появление как раз из-за воинствующе-атеистической идеологии большевистских вождей было отодвинуто на полвека и дало о себе знать не в православном, а в католическом мире. Здесь, конечно, можно указать на атеистический характер исповедуемой большевиками марксистской идеологии вообще. Однако Ленин и Троцкий не были такими уж слепо-ортодоксальными марксистами, они довольно-таки существенно модифицировали и развивали «единственно правильное учение» в других отношениях, но в отношении к религии они лишь предельно обострили, а отнюдь не смягчили свойственный выкресту-еврею Марксу богоборческий атеизм.

Едва ли воинствующий атеизм сослужил добрую службу Советской власти и «делу коммунизма во всём мире». Весьма значительное число людей, и даже широкие массы внутри страны, но особенно – за рубежом, для которых религия и связанные с религией традиции представляли ценность, и которые (по своему социальному положению) тем не менее вполне могли бы поддержать социалистические преобразования, оказались в итоге в лагере врагов революции. Богоборчество большевистского режима дало повод объявить против него «крестовый поход» в защиту христианских ценностей, и вожди буржуазии могли при этом опираться на широкие, религиозно настроенные массы. Довольно ярко этот расклад проявился в революционной Испании, где очень скоро Гражданская война приняла во многом не социальный, а именно религиозный характер – война «за религию» (католическую церковь) или «против» нее, причем представители одних и тех же социальных классов зачастую оказывались в этой войне по разные стороны баррикад.

Об отношении к религии лично Сталина существуют противоречивые сведения. По каким-то из них лично Сталин крикливых «воинствующих атеистов» не любил. Однако формально он продолжал следовать уже сложившейся атеистической традиции Соввласти, так что к концу 30-х сколько-нибудь заметное присутствие церкви в общественном поле было практически полностью выкорчевано. Тем не менее, с началом Великой отечественной войны позиции православия были в значительной мере восстановлены, а наиболее одиозные проявления воинствующего атеизма (типа «Общества воинствующих безбожников» и издаваемого им журнала «Безбожник») – напротив, свернуты. Разумеется, Вождь в данном случае руководствовался прагматическими политическими соображениями. Но вероятно не только ими, поскольку то же положение дел сохранилось и по окончании войны, когда прямой нужды в помощи церкви уже не было.
Однако Сталина интересовала отнюдь не «революционная», а прямо наоборот, консервативно-имперско-фундаменталистская церковь – в числе прочих атрибутов старой российской имперскости, активно возрождаемых и насаждаемых в период «позднего Сталина».

АГМ в сильной форме был присущ пришедшему на смену Сталину Хрущеву. Но последовавшая при Хруще (и продолженная при Брежневе-Андропове) новая волна религиозных гонений была в значительной мере вызвана и политической ситуацией. С началом «холодной войны» США и Запад вообще, в числе прочего, использовали и религиозный фактор, поставив одним из своих приоритетов «борьбу за свободу религии» и «борьбу за права верующих». Разумеется, в случае неатеистического характера социалистического режима в СССР такого козыря у его противников не было бы, но в той ситуации, которая существовала тогда реально, воспользоваться им было для них делом вполне естественным, и они им воспользовались.
Это, в свою очередь, привело к обострению антирелигиозной политики в «лагере социализма». Всех верующих стали рассматривать как потенциальную, а то и реальную «пятую колонну Запада», как людей по определению граждански неблагонадежных, а потому дискриминация в отношении них приобрела системный характер и даже не особенно скрывалась: скажем, открытое исповедание веры или даже случайное «уличение» в исповедании веры являлось нормальной причиной для увольнения с работы (если это не работа дворника) и исключения из вуза, хотя никакие писанные законы этого, разумеется, не предусматривали. Обычной стала и обратная реакция: мыслящий человек, приходя к вере, в 99% случаев автоматически становился антисоветчиком, а значит, и «врагом социализма», вне зависимости от того, насколько ему лично были близки «капиталистические ценности» и насколько он лично был приспособлен к «процветанию» в мире капитализма.
Религия сыграла свою, хоть не первостепенную, но, тем не менее, весьма существенную роль в крушении «социалистического лагеря». Трещина в его фундаменте пролегла, начиная с событий в Польше, в связи с выступлением «Солидарности». И там участие пользующейся массовой поддержкой католической церкви было ключевым. Эта церковь была антисоциалистической именно в связи с декларативно-атеистическим характером социалистического государства. Но, по иронии судьбы, от смены строя и последовавшего за ним нашествия современного секулярного либерализма (с его «новым атеизмом», геями, безбрежной сексуальной свободой и проч.) церковь очень много проиграла: могу засвидетельствовать, что в годы социализма ксендзы пользовались неизмеримо большим уважением в широких народных слоях, чем теперь.

В итоге сложилось так, что на Европейском континенте нет теперь ни социализма с его «научным атеизмом», ни сколько-нибудь влиятельной религии. А вот регион, где идеи социализма по-прежнему могут рассчитывать на массовую поддержку – конечно, я имею в виду Латинскую Америку – «воинственно атеистическим» никогда не был. Сохранивший власть на Кубе клан братьев Кастро отказался от воинствующего атеизма «как только можно стало», т.е. когда исчезло давление со стороны совка. А вот такие деятели как Даниэль Ортега в Никарагуа, или Чавес в Венесуэле, или им подобные атеистами никогда и не были, а напротив, изначально выказывали свою приверженность христианству в варианте теологии освобождения.
По Чавесу латиноамериканский социализм выводится не из Маркса, а из традиций Симона Боливара, т.е. изначально основан на своеобразно интерпретируемых христианских ценностях.

В заключение же следует констатировать очевидное: принципы социализма в несравненно большей степени согласуются с «духом христианства», нежели тенденции современного либерального капитализма, который, провозглашая «свободу религии», тем не менее превращает все христианские добродетели (некоторые называют их «общечеловеческими») в вещь не только бесполезную, но и прямо вредную для выживания в сложившейся социально-экономической системе.
Отсюда также следует, что претендующий на успех «Социализм 2.0» уже не сможет быть «научно-атеистическим»: напротив, для победы и «идеологической эффективности» ему придется объявить себя покровителем и защитником христианства и других религий с их «ценностями».
Симбиоз религии (всего живого, что еще в религии осталось) и социализма как политического движения просто напрашивается и, вероятно, практически неминуем.

Комментировать в ЖЖ  Обсудить в ЖЖ

Добавить комментарий